В юности мне выпала удача — стажировка в Сорбонне. Я хорошо учился, что было несложно на нашем сумбурном факультете, и оказался в числе шестерых счастливчиков, выбранных для отправки в Париж.
Это был не первый мой визит во французскую столицу, но жить в Париже подолгу мне ещё не приходилось. Тут надо признаться, что общага располагалась не в самом городе, а в предместье, поблизости от Диснейленда и в полутора часах на метро от университета. Надо ли говорить, что мне было куда проще добраться хоть до Барселоны, хоть до Биаррица, чем до аудитории.
Учёбой я пренебрегал, пиная вместо лекций сухие листья на бульварах, разглядывая витрины магазинов и целуя незнакомых девушек на дискотеках. Всё это мне чрезвычайно нравилось и соответствовало моей романтической меланхоличной натуре. Время в Париже идёт особенно быстро, осень сменилась зимой, настал день возвращения в Москву.
Париж в холодное время года не самый приветливый город. Промозглый ветер и дождь выдувают и выметают из него существенную долю знаменитой романтики, но Москва по этой части, конечно, далеко впереди. Залы «Шереметьево» встретили меня тусклым светом, на тротуарах лежал чёрный снег, в лужах стояла жёлтая вода.
Оказалось, то родное, чего я стеснялся, что готов был предать в обмен на чужие красоты, обладает чудодейственной силой. Родное, пусть неприглядное, питает меня, возвращает равновесие, делает меня самим собой.
Домой я добирался автобусом и метро, повсюду были слякоть и мрак, на каждом шагу я испытывал счастье. Я смотрел сквозь заляпанные окна на пригородные пейзажи, я смотрел на безрадостные лица подземных пассажиров, я вдыхал бензин и меня переполняла нежность.
Я вернулся в тесную родительскую квартиру, я ел далеко не изысканную еду, вместо малюсеньких эспрессо, пил чай из здоровенной пиалы, а на улице вынужден был думать, куда поставить ногу, чтобы не погрузиться в гадкое месиво.
Я смотрел сквозь заляпанные окна на пригородные пейзажи, я смотрел на безрадостные лица подземных пассажиров, я вдыхал бензин и меня переполняла нежность.
Но всё это меня не смущало.
Оказалось, то родное, чего я стеснялся, что готов был предать в обмен на чужие красоты, обладает чудодейственной силой. Родное, пусть неприглядное, питает меня, возвращает равновесие, делает меня самим собой. Оказалось, что среди чужих дворцов, я так соскучился по милым сараям, что, едва завидев их, тотчас принял такими, какие они есть, без прикрас.
Принял и полюбил.
Наши несчастья, по большей части, заключаются в отказе принять самих себя.
Себя со всеми нашими провинциальными нелепыми родственниками, с нашей, как нам кажется, недостаточной красивостью и современностью, с нашими, как опять-таки нам кажется, тёмными сторонами, которые на самом деле попросту являются частью нашего естества. Задумываясь невольно не о смысле жизни даже, а о мотивировках для жизни, я понял, что надо быть самим собой. Всего лишь быть самим собой. Это вряд ли получится, но можно попытаться. Попытаться не стыдиться себя, любить, что любишь и отстаивать свою любовь.
